Генрих ШМЕРКИН
БЕРЛИНСКАЯ СТЕНА ПЛАЧА
ВОЗВРАЩЕНИЕ ПУШКИНА
Германия, один из живописнейших её городов. Русский книжный салон при эмигрантском культурном центре. Вечер, посвящённый 200-ой годовщине со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина. Переполненный зал. На полстены – бархатная драпировка, на ней – вдохновенный профиль поэта. Чуть поодаль – выставка книг: Пушкин, Тополь, Маринина, Ширвиндт, Коржаков, Алла Пугачёва, сборник анекдотов, «Как заработать миллион, не теряя социальную помощь», снова Тополь... Рядом – стол: фужеры с вином, просто фужеры, бутерброды, конфеты...
Организаторша. Начну с приятной новости. Всем, кто записался на автобусную экскурсию – на Бендорфскую барахолку – сбор в субботу в 8 утра! Автобус – тоже бесплатно. От фирмы Абы Марковича. К сожалению, он не смог сегодня прийти... (Оживление в зале).
Организаторша. Его нет сегодня с нами, но тем не менее... Дорогие земляки! Мне очень приятно видеть здесь людей, не утративших связь с непреходящими ценностями русской культуры, умеющих отделять зёрна поэзии от плевел псевдокультуры. Эта культура, живущая в нас, является связующей пуповиной, которая... Ну, в общем, сегодня мы собрались на вечер поэзии, посвящённый двухсотлетию со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина. В программе: главы из поэмы «Евгений Онегин», «Я памятник воздвиг...», стихи разных лет. Вступительное слово имеет один из спонсоров сегодняшнего торжества, наш уважаемый Серж Кабанов.
Спонсор. Хочу сказать: в нашем магазине завсегда отличное сало. Лещ копчёный – за уши не оторвёшь! Селёдка, гречка, колбаса и другие наисвежайшие продукты по самым дешёвым ценам! А хто купит больше чем на 20 марок, получит от меня кило гречки бесплатно. Так шо добро пожаловать в наш магазин «Русь»! (Аплодисменты).
Организаторша. Наш уважаемый спонсор не сказал главного... Закуска и напитки – за его счёт. Горячие куры и другие сюрпризы – от Абы Марковича!
(Бурные аплодисменты. Все встают.)
Организаторша. А сейчас звучат главы из «Евгения Онегина». Читает...
Спонсор. Стоп, забыл! Зефир, халва – за уши не оторвёшь! Шампура для шашлыков и прочее...
Голоса с мест. – А может, сразу к столу?
– Пушкин не убежит!
– Между прочим, многие с работы!
– Куры стынут!
Организаторша. Тогда буквально 5 минут! Есть новые книги. «Месть афинянки», «Ночь лесбиянки» и «Честь проститутки». По десять дойчмарок. Почти даром. Посмотрите сейчас, а то потом руки будут жирные!
Все смотрят, никто не покупает. Книги, конечно, интересные, но цены кусаются... Потом начинают есть и пить.
Через полчаса разгорается дискуссия, где лучше покупать мясо – на бойне в конце Фридрихштрассе или в супермаркете «Глобус». На бойне дешевле. Но приходится брать только крупными кусками. Поэтому выходит дороже. Зато в «Глобусе» бывают отбивные – по весьма приемлемой цене. Кроме того – чесночная колбаса...
Организаторша со спонсором уходят в кабинет – покурить.
Вскоре на пороге появляется смуглый курчавый юноша. Невысокий. Угловатый. В сюртуке. В цилиндре. Молча усмехается. Подходит к столу. Смотрит по сторонам. Слушает разговоры...
Через пять минут его начинает тошнить.
Вечер испорчен. Все возмущаются. Ко всему он ещё и без пригласительного. У него спрашивают, как он сюда попал. «Я Пушкин!» – внезапно расхохотавшись, кричит он. «Хорош арапа заправлять!» – говорят Пушкину и выталкивают в шею. Три дамы у раковины застирывают платья. На шум выбегает замешкавшаяся организаторша. Узнав, что случилось, вскрикивает: «Как?! Вы выгнали Его?! Что вы наделали?».
Никто ничего не может понять.
«Что вы наделали??? Это же был Он...– голосит она – ...племянник Абы Марковича! Ему специально пошили! Карнавальный костюм! На пушкинский юбилей! Сюрприз вечера! А вы его в шею! Не видать теперь автобуса, как своих ушей!».
«За уши не оторвёшь!» – вторит Спонсор.
Организаторша выскакивает на улицу и через несколько минут возвращает поэта обратно. Одна из дам прекращает стирку, бросается к Пушкину: «Ну что? Лучше?». Восхищённая публика обступает поэта: «На воздухе должно было полегчать», «Вот и слава богу!», «Ну что ж тут плохого? Мальчик выпил фужер шампанского, ему стало плохо!», «А эти все набросились на него! Как ненормальные!», «Привет Абе Марковичу – от семьи Розенталей!»...
Пушкина сажают к столу, придвигают коробку с шоколадными конфетами и, конечно же, шампанское. «Поэт» вздыхает и, сопя, начинает закусывать. Экскурсия спасена! Его снова начинает тошнить. Организаторша распахивает окно. Веет розами и поэзией...
«– Хочу ещё раз в Париж!
– А ты там уже была?
– Нет, я уже один раз хотела...»
(Анекдот)
Она трижды умирала – в Харькове, в первой больнице железнодорожников – от МПС, где работала старшей сестрой-хозяйкой.
Сначала она умирала в Америку. Потом в Канаду. И, наконец, в третий раз – она окончательно умерла уехать в Израиль.
Он – умирал остаться.
Она сказала ему: «Если ты умираешь остаться здесь, то оставайся здесь умирать! От голода и холода, от демократии и реформ. А я умираю жить и уезжаю сама». И никуда не уехала.
...Они прожили счастливо и умерли в один день – уехали в Германию, где живут по сей день и уже никуда и ни о чём не умирают.
Но разве это жизнь, когда живёшь и никогда не умираешь – никуда и ни о чём?!
...И тогда он стал умирать обратно. И всё перевернулось. Теперь она – умирала остаться, он – умирал уехать, и опять пошли споры, и опять они зажили счастливо. Ведь жизнь – это борьба. Причём не за право жить, а за право умирать – о чём-нибудь или хотя бы о ком-нибудь!
...Живите счастливо – почаще умирайте!
ОКЕАН
Это случилось туманным октябрьским вечером около двадцати лет назад, где-то между пятидесятым и семидесятым градусом северной широты.
Океан – бушевал! В его шуме тонули мощные радиосигналы и слабые крики о помощи.
И посреди бушующего Океана – Он, в жилете, с дряблыми мышцами, выбившийся из сил и потерявший счёт времени, в берете, сбившемся набок, и с портфелем, прижатым к груди... Тяжёлые рыбины, проносившиеся мимо, били его – наотмашь! – хвостами по очкам, выпуская отвратительную жижу на его тщательно выглаженные брюки. Солёные брызги били в лицо... Судорожно взбрыкивая коленками и локтями, он продолжал сопротивляться стихии. Надежда выжить не покидала его...
То, ради чего он предпринял эту рискованную экспедицию, уже сверкало холодным серебром в тяжёлом свёртке на дне его портфеля!
«...Тут и внукам хватит» – подумал он. А перед глазами – как в каком-то бешеном калейдоскопе – уже стремительно прокручивалась вся его жизнь, вспыхивая цветастыми брызгами воспоминаний.
...Вот он впервые на своём трёхколёсном велосипеде, в матросском костюмчике, с упоением крутит педали, намочив штанишки от восторга и оставляя за собой предательские лужи на светлом ковре...
Вот Ирка Комарова, синеглазая, с вопросительной чёлкой, его хрупкая Ирка, которую он предал тогда из-за каких-то тридцати сребреников, женившись на дочери профессора, этой стерве, которая отравила ему жизнь... Он провожает Ирку домой – майской ночью – и бледные Иркины ноги, покрытые гусиной кожей, упруго раскачиваются под куцей юбчонкой из белой парусины... Сводило руки, сдавливало грудь... И вот уже на смену Ирке пришла мама, его ещё не состарившаяся мама... Они вдвоём сидели на веранде, мама заваривала мяту в крохотном чайничке, разрисованном золотыми лилиями, из чайничка валил пар, и вот уже одурманивающий аромат лесной мяты стал постепенно примешиваться к мерзкому запаху гнилой рыбы и водорослей.
...Внезапно – огромной волной – его смыло назад и ударило – сначала об одну бетонную колонну, потом о другую, затем понесло дальше и с диким воем обрушило на кассу! Потом снова подхватило и с новой силой швырнуло о прилавок!
...Магазин «ОКЕАН» бушевал!
Мощные валы задних накатывались на передних. Передние вздыбливались... Жадно урча и громоздясь, они набрасывались на прилавок, и, выхватив у продавца свою добычу, – как чайки на лету! – с радостным клёкотом вырывались на выход! Тяжёлые рыбины, проносившиеся мимо – в сетках отоварившимися покупателями, то взмывали вверх, обдавая его лицо солёными брызгами, то вдруг снова зарывались мордами вниз, скользя по его велюровому жилету и шевиотовым брюкам. Задние тревожно гудели: «По килограмму в одни руки!..».
«Океан» не утихал, а хек серебристый – по 70 копеек килограмм! – был уже на исходе...
Его вынесло к выходу. Он выбрался наружу, плюхнулся на цветочную тумбу и, отдышавшись, побрёл к трамваю, волоча за собой свой портфель с хеком. На остановке он увидел телефон-автомат с трубкой, которую ещё не успели оборвать, и позвонил «этой стерве», чтоб не волновалась и грела ужин.
А в это время Ирка Комарова, которой было уже за пятьдесят и которую уже было не узнать, та самая Ирка, которую он так любил когда-то, тоже вспоминала его, ту последнюю их майскую ночь и, закатив глаза, сдавленная со всех сторон в том же «Океане», тихо хрипела: «По килограмму, спаси, Господи, по килограмму!..».
«Океан» бушевал. И слабые крики о помощи тонули в его многоголосом гуле...
Это происходило двадцать лет назад, со мной... или с тобой, в том далёком прошлом, когда все мы жили по Московскому Времени.
...И сейчас, когда заходишь в какой-нибудь супермаркет где-нибудь в Кёльне, Хайфе или Чикаго, испытываешь такую же давку – но не у прилавка с живой рыбой, а давку у себя внутри. Сначала тебя – душит жадность, и ты ничего не покупаешь! Потом ты – давишь в себе эту жадность и покупаешь – себе! – эту живность!
...И всё равно – иногда тебя тянет назад, в то время, в какой-нибудь зачуханый магазин «Рыбтрест», где рыбы не бывает вообще...
Как не бывает?!
А так:
вместо спинки минтая –
обворожительные спинки продавщиц,
вместо мороженой мойвы –
свежеотмороженные морды (их же, продавщиц!),
а вместо живой рыбы –
убедительный плакат:
«ЛЕНИН И ТЕПЕРЬ ЖИВЕЕ ВСЕХ ЖИВЫХ!».
...И всё же – иногда так хочется вернуться в ту нашу прежнюю жизнь, где:
работа – по призванию,
котлеты – по-киевски,
колбаса – по талонам,
водка – по 2,87,
рассол – по утрам,
и всё остальное – по кочану!
Но этого мы уже никогда не сделаем, потому что – не войти в одну и ту же воду дважды, и не родиться дважды, и даже не умереть, и уже не стать Дважды Героем, потому что Союза давно нет, и никогда не увидеть Ленинград – а только Санкт-Петербург, и все мы – в бушующем океане, не знающем границ, прибитые очередной волной эмиграции к заманчивому берегу, который мы приняли за свой, а он ещё долго будет принимать нас за чужих...
...Семь футов нам под килем, господа!
ДЫМ ОТЕЧЕСТВА
Он жрал с утра до ночи уже целый месяц, и никто не мог его остановить. Пижама становилась всё тесней – он катастрофически прибавлял в весе. Домашние были в шоке. По утрам он вставал и сразу шёл на кухню. Прикрывал окно с видом на Марктплатц, наливал воду в кастрюлю, ставил на огонь, солил и сразу же начинал чистить картошку. Потом чистил небольшую морковку. Картошку нарезал крупно, морковку – помельче, старательно разжаривал на сале кольца лука, потом забрасывал всё это в кастрюлю. А когда картошка была уже почти готова, вбухивал в клокочущее варево полное блюдце квашеной капусты, которую покупал у рыжеволосого Гельмута, приезжавшего на Марктплатц по четвергам из соседнего Нидербибера. Заправлял томатом, снова солил, добавлял перцу. Варил без крышки, постоянно принюхиваясь, помешивая, пробуя и причмокивая.
Не давая щам остыть, тут же сжирал целую кастрюлю, опять ставил воду на огонь, опять солил, снова чистил картошку... И так целыми днями.
Жадно вдыхая воздух, поднимающийся над кастрюлей, давясь и обжигаясь горьким своим варевом пополам со слезой, он глотал своё детство и юность, сырой полуподвал на Карла Маркса, насквозь пропитанный запахом щей, сквозняки в полутёмном коридоре и футбол до одури на пыльной мостовой, общежитие строительного техникума, Людку с третьего курса – свою внезапную любовь, рождение сына, женитьбу, комнатку на Рымарской с крохотным оконцем, солнечные зайчики над детской кроваткой, пустынный коммунальный предбанник и белотелую соседку в тесном халатике, слезающую с антресолей и придерживающую бигуди... Глотал Людкин уход, мимолётные встречи с сыном, смерть отца, глотал свою жизнь, туго вплетённую в кислый запах щей...
Горячее варево таяло на зубах, по телу разливался вкус родины. Он пожирал свой дом, свой город, оставшихся там друзей, жрал сполна свой исход, жрал себя самого – ещё молодого, беспечного и никак не мог нахлебаться, надышаться, навидеться...
Он сожрал себя без остатка. И стал другим человеком. Начал шутить, читать газеты и посещать бассейн. И вообще перешёл на жареные сосиски.
1.
Где ты, милая сердцу ретроспектива, где все мы как один варимся в одном котле – варимся с умом, честью и совестью нашей эпохи, идя в ногу со временем ко дну и тихо пуская пузыри под крышкой, которая уже не за горами?!
И простые слова, что «всех нас греет Родины тепло», мы по-настоящему осознаём, когда вдруг Родина нагревает нас настолько, что мы, доведенные до кипения, испаряемся: из-под крышки – к ним, во избежание её нам. И выпадаем из процесса реформ на жирную почву вражьих территорий – в виде осадков плотностью сто тысяч погано-погонных лишних ртов в год – на квадратную голову ошарашенному местному обывателю.
2.
Тяжёлые тучи лёгких на подъём эмигрантов носятся над Германией...
3.
В память о Родине наш человек везёт: щепоть родной земли в отворотах штанин, шмат сала в тряпице и пачку квитанций об уплате за электричество с младенчества... И как зыбкий символ надежды – дефицитный мешок гречневой крупы, где зародилась и уже начала налаживаться чья-то жизнь.
Полгода питается запасами, глаза его горят – ярким синим пламенем – то ли от счастья, то ли от жидкости для разжигания примусов.
4.
Словарный запас гораздо скромней продуктового. Из иностранных слов знает только: «Виагра», «япона мать», «шерше ля фам им пуфф», «чусс» и «шлюсс».
5.
А впереди тот самый языковый барьер – общей протяжённостью у кого как, потому что длиною в жизнь! И через него не перемахнуть, пока никто не смотрит, и не зайти незаметно «со двора», и не дать привычно на лапу, и брать этот барьер приходится самому – карабкаясь по нависающей на вас скале с отвисающей у вас челюстью, долбя гранит науки головой, откуда вытекает: утечка мозгов – налицо.
6.
А за барьером уже виднеется дразнящее Будущее! Оно корчит рожи – расплывчатые, как и оно само, – закатывая глаза на манер «Закат коммунизма», скаля загнивающие капиталистические зубы и бесстыже вываливая свой варварский язык, покрытый отвратительным налётом местного диалекта.
7.
Чужой язык – как кокетливая барышня: сначала не даётся ни в какую, но спустя некоторое время всё-таки позволяет собой овладеть, причём в особо извращённой форме.
8.
В конце концов, артикуляция берёт верх над жестикуляцией, и функция рук начинает постепенно отмирать, а за ней – и сами руки, навсегда исключая возможность возвращения – в связи с невозможностью участия в открытом голосовании.
Отдельные судорожно-хватательные движения ещё некоторое время сохраняются – в попытках отхватить у кого-нибудь что-нибудь или, в крайнем случае, зацепиться за какую-нибудь работу.
9.
Одни находят работу сразу, другие сразу – работы не находят!
Третьи находят себе работу, но не находят в ней себя, четвёртые – смысла, остальные находят, что здесь им работы не найти, и начинают искать какое-нибудь другое – более интересное – занятие. Отсюда – угнанные тачки, мемуары в стихах, разводы и пухлые литературные издания, опухшие от голода на настоящую литературу.
10.
Одни открывают дело сами, на других открывает дело полиция. Третьи открывают глаза четвёртым на первых и вторых, отсюда – нервные потрясения и проблемы со здоровьем у большинства.
11.
В их больницу наш человек попадает с набором накопившихся болячек и с запавшими щеками, а выписывается – с оттопыривающимися карманами с набором накопившихся продуктов, с полной пазухой выпрошенных лекарств и оставленных без присмотра шприцов – для бедных родственников, хоронящихся в братской Могилёвщине, и со сдутым аппаратом измерения кровяного давления, выдавленным у раздутого аппарата кровного социаламта.
12.
«Квалитет» жизни – всё выше, всё круче. Не значит ли это снова, что «Квалитет уходит в горы»?
13.
Слов нет. Текст отсутствует.
14.
А на душе снова – «МИР – ТРУД – МАЙ», праздничные колонны, налитые кумачом глаза под «Прощание Славянки» и урчание сливянки, на троих из горлá в подворотне, а потом «Ура!!!» – из горлá на площади до хрипоты! Обшарпанные идеалы, родные могилы, захарканные идолы...
15.