Генрих ШМЕРКИН

СТРАСТИ ПО НОСТРАДАМУСУ

Задумавшись, сидел он за огромным столом, обильно уставленным позвякивающими телефонами. Клонило в сон. Скорей бы кончалась эта комедия! Как в детстве, хотелось поскорей домой, в свою постель... Словно растревоженный улей, гудел взбудораженный Смольный. Туда-сюда сновали деловые комиссары в кожанках с маузерами на боку, революционные солдаты и матросы, опоясанные пулемётными лентами с винтовками наперевес. Только что поступило сообщение, что Семёновский полк перешёл на сторону большевиков, но даже это не радовало его. Голова гудела, как кремлёвские куранты. Огромный лоб трещал под напором человечьих – то наваливающихся, то вдруг снова куда-то проваливающихся – мыслей. Не нужно было вчера столько пить...

Не давало покоя предсказание Нострадамуса. Не нужно было вчера пить вообще, тем более, что сегодня – такой ответственный день! Как он ждал его, как мечтал о нём! Ведь если осуществится всё, что он задумал, то заживут они с супругой как у Христа за пазухой, и плевать ему на всех!

А пока... Он продолжал рассеянно выслушивать поступающие донесения, давать краткие указания. Прищурившись, просматривал оперативные телеграфные сводки.

«Владимир Ильич, ну, сколько же можно – без сна, без отдыха? Вы выглядите очень усталым» – товарищ Василий уже нёс ему дымящийся чай, обжигая о стакан крепкие узловатые пальцы. В глубоких глазах Василия, как ему показалось, была скрыта издёвка. «Жалкий интриган, тоже, небось, метил на моё место!» – подумал он и, лукаво прищурясь, прокартавил: «Извольте не беспокоиться, дорогой товарищ Василий! Я чувствую себя превосходнейше. Пре-вос-ход-ней-ше!».

О, если бы это было действительно так!.. Конечно, тот последний фужер за победу пролетарской революции во всём мире был вчера просто архиглупейшей выходкой. Голова раскалывалась на три составные части. Кстати, который час? Он извлёк из внутреннего кармана брюк массивный брегет «Буре». До залпа «Авроры» оставались считанные минуты. Ему нельзя было выказать слабину и дать злопыхателям повод для насмешек. Нельзя было допустить, чтобы когда-нибудь – кто-нибудь! – сказал, что Великую Социалистическую революцию он совершил с бодуна.

Чего-чего, а доброжелателей у него хватало... Дома, перед решающим броском, он принял действеннейшие меры: окатил себя холодной водой из ведра, выпил две чашки архикрепчайшего огуречного рассола, сбрызнулся французским парфюмом «Арамис» и поел чеснока с миндальным орехом.

Говорят, Нострадамус видел вещие сны...

Мучила изжога. Страшно хотелось пить – чего-нибудь прохладного – долго, не отрываясь, огромными нескончаемыми глотками. Пить ледяной пузырчатый нарзан или охлаждённую сельтерскую. Или просто холодную воду из крана в служебном клозете под лестницей... От горячего чая, принесенного Василием, стало только хуже. Он почувствовал, что сейчас его опять развезёт. Снова выплыло из памяти зловещее пророчество Нострадамуса, услышанное им впервые от кардинала Ришелье в ночь перед казнью Дидье. «В 1917-ом в Россию придёт новая власть, которая продержится семьдесят лет. Ровно семьдесят!».

Вздорный шарлатан! Его звали, кажется, Мишель.

Мишель Нострадамус, жалкий лейб-медишко Карла Девятого, не стоящий и медяшки в базарный день, этот никчёмный астролог, нюхавший астры при дворе мирового экспроприатора! До залпа «Авроры» оставалось совсем чуть-чуть. Одолевала усталость... А может, не нужно было всё это затевать?! Что будет со страной, с грядущими поколениями? На этой мучительной мысли его и свалил сон – прямо за столом, в ожидании легендарного залпа.

2.

Снилась какая-то дребедень. Ягода в ежовых рукавицах, красный террор, его лучший ученик Коба в усищах и погонах генералиссимуса, внезапное нападение какой-то империалистической державы на молодую Советскую республику. Снился блокадный Ленинград, где он – совсем ещё пацанёнок – зарабатывал себе дополнительную пайку хлеба в санотряде, вывозя по ночам на саночках окоченевшие трупы. Снились заградотряды, салют Победы, Беломорканал, молочные реки, повёрнутые вспять. Очереди за варёной колбасой, Юрий Гагарин в космосе и наши ракеты на Кубе, ввод советских войск в Афганистан и Чернобыльский саркофаг. Он видел себя в гробу в мавзолее, свои сжатые кулачки с восковым отливом, перестройку, разоблачение культа, ему снилась загорелая женщина с облезлым носиком, их мимолётный роман в приморском городе Жданове...

Ровно за день до залпа он находился у себя на Моечной. Это была далеко не лучшая квартира в его жизни. Одна комнатка на двоих плюс отхожее место во дворе. В комнате горел свет – в то время, как над страной нависала мгла. Усталый, склонился он над столом. На столе была аккуратно расстелена огромная карта мира на клеевой основе. Карта заменяла клеёнку.

На карту был водружён блестящий оцинкованный таз. У стола, посреди комнаты, стоял он – маленький, лысый, по локти в крови, в холщёвом мясницком фартуке – и, обливаясь потом, уже крутил свою гигантскую мясорубку. Куски фарша шлёпались в таз. Иногда мясорубка выстреливала, и куски кровавого месива отскакивали то в Тихий Океан, то в Северный Ледовитый, окрашивая бурым цветом их синие воды, обрушивались на прибалтов и поляков, доставали до Чукотки, заливали кровью Екатеринбург, расцвечивали кумачом Среднюю Азию, Украину, Белоруссию, Урал, Нечерноземье и Северную Пальмиру, опоясывали полуостров Крым, стелились по изувеченному Кавказскому Хребту.

Кровь брызгала на стенку. Хороша была идея – в случае успешного исхода пригласить к себе «на котлеты» ближайших коллег – Дзержинского, Урицкого, Свердлова (и ряд других товарищей!), чтобы «сбрызнуть» успех общего дела. Но воплощение оказалось архисложным. Он не пожалел средств, взял ящик водки и два огромных оковалка свинины. И теперь всю ночь мучился с этим мясом сам – один на один с мясорубкой, потому что его мымра, закатив скандал (мол, на эти деньги они могли бы жить целый месяц!), снова ушла спать к своей шляхетской матушке...

Капли пота с огромного лба стекали в таз с фаршем. Кровь постепенно заливала всю карту. Да, идея была хороша! Недаром он выдвинул лозунг: «Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны!». Он обязательно электрифицирует её, эту мясорубку! И тогда не нужно будет тратить столько сил на осуществление своей идеи! Включил мясорубку в центральную сеть и нажал на красную – да, красную, цвета нашего знамени! – кнопку...

Мясорубка кряхтела, перемалывая мелкие кости.

Он тяжело дышал. Чёртова мымра! Молодящаяся старая перечница! Многие уже начали величать её не иначе как «верный друг и соратник», и явно с этим поторопились. Воистину, «торопись, не идучи на рать, а торопись, идучи с рати!». Всё мясо он уже перекрутил, оставалось только налепить котлет и поджарить, но это уже завтра. Хорошо, если к матери – подумал он. Дай бог, чтоб именно к матери, а не куда-нибудь ещё... Он полез на антресоли и вытащил непочатую бутылку...

Осенила идея – закусывать мясным фаршем! Немцы мажут его на хлеб и едят сырым! Он отрезал кусок ситного, намазал фаршем, чуть приперчил и посолил. Карл Маркс и Фридрих Энгельс просто обожали это дело! Он попробовал. Их дело пришлось ему по вкусу. Он проглотил бутерброд и стал жрать сырой фарш прямо из таза. Кровавое месиво попадало в глаза, засыхало на щеках... Он набычился, перевёл дух и выпил первый фужер – за полюбившееся ему дело Маркса и Энгельса...

...Когда в бутылке оставалось уже совсем немного, он внезапно испугался: Дзержинский! Заложит, как пить дать! Урицкий и Свердлов – свои ребята! А этот – еврей! И не станет закусывать водку свиными котлетами! И уйдёт, да ещё и настучит куда надо! Что ж, жизнь – игра! Он перелил остаток водки в фужер и поставил на окровавленную карту.

5.

Да, этот Мишель Нострадамус со своими расплывчатыми прогнозами был жалким пигмеем по сравнению с рыжебородым усталым человеком, спавшим сейчас в неудобном жёстком кресле в ожидании залпа. Он заснул лишь на несколько секунд, но за это время сумел увидеть всё, что ожидало мир после Октябрьского Восстания. Он увидел красный террор, победу социализма в Китае, образование социалистического лагеря... Видел наш вымпел на Луне. А ещё ему снилась женщина, палящая по нему из нагана отравленными пулями, он видел завитки её волос и внимательно прищуренный глаз, её прощальный взгляд из-под шляпки с тёмной вуалью... Он мгновенно проснулся.

Залп «Авроры» разбудил весь мир. Вооружённые отряды, наполнившие Сенатскую площадь, устремились к Зимнему. Решётчатые ворота дрогнули и распахнулись под мощным революционным напором. Негромко застрекотал и тут же захлебнулся юнкерский пулемёт. А через несколько минут всё было кончено. Временное правительство низложено и арестовано. Керенский позорно бежал, переодевшись в женское платье. Власть перешла в руки рабочих и крестьян. Громкое эхо этих событий прокатилось по всему миру.

Счастливый и взволнованный, он взобрался на шаткую трибуну и, ощущая предательскую дрожь в коленках, провозгласил:

«Товарищи! (-яищи, -яищи, -яищи...)

Великая (-икая, -икая...)

Социалистическая Революция (-алюция, -палюция...),

о необходимости которой (-торой, -торой...)

всё время (-иврея, -иврея...)

говорили большевики (-ешаки, -лешаки...),

совершилась (-ершилась, -шилась...)!!!».

Громкое «ура» заглушило последние отзвуки эха. Сбылась его давняя мечта. Теперь они заживут по-новому! Он обязательно выбьет себе:

1). трёхкомнатную квартиру

2). персональный оклад

3). отдельную уборную

и – самое главное:

4). звание народного артиста УССР!

7.

Замигали вспышки фотографов, пошла музыка, пошёл занавес. Переполненный зал встал и зааплодировал. Премьера удалась на славу. Не успев закрыться, занавес опять начал раздвигаться, а за ним уже стояли, взявшись за руки, Надежда Константиновна Крупская (засл. арт. Мачильская), Керенский (арт. Струве), Дзержинский (арт. Каган), Свердлов (засл. арт. Матющенко), Урицкий (нар. арт. Хапко), тайные агенты царской охранки, солдаты, матросы, питерские рабочие... Посередине сцены стоял Он и устало кланялся очумевшей от восторга публике.

Первый секретарь обкома партии товарищ Мацюк аплодировал из директорской ложи и показывал «мичуринский» большой палец. За кулисами в буфете по его распоряжению уже был накрыт стол. Паюсная икра и осетрина, копчёные окорока, балыки, морские угри и колбасы, спецсыр от местного молокозавода и австралийская тушёнка – все виды закусок, какие только имелись в тот день в распределителе обкома партии, были доставлены сюда спецрейсом театрального «РАФика». И среди всего этого лоснящегося, благоухающего и сочащегося – строго высились бутылки с матово бледными этикетками «STOLICHNAJA». Театральный шофёр ходил, как в воду опущенный. Из всей этой халявы ему удалось умыкнуть к себе под сиденье только банку копчёных угрей и упаковку масла. Он чувствовал себя обворованным. Аплодисменты стихали. Первыми сошли со сцены участники восстания, шпики, за ними отправились ближайшие соратники, комиссары, Крупская...

Товарищ Василий, закатав рукава, уже помогал буфетчице Нюсе вытаскивать маринованные помидоры из трёхлитровых банок. Рядом с буфетной стойкой висел телевизор, с экрана тихонько разглагольствовал о чём-то Горбачёв. Михаил Сергеевич бросал туманные взгляды – то на Нюсю, то на помидоры, то на Крупскую с Керенским, шумно выяснявших отношения у доски объявлений. Сын Крупской от Керенского стоял рядом и плакал. Керенский всё отрицал и бил себя в грудь. Френч его был расстёгнут. На груди у Керенского был выколот профиль Сталина, поросший рыжими волосами. Крупская пригрозила, что оторвёт ему яйца за какую-то глупую и нахальную поливалку и, разрыдавшись, влепила Александру Фёдоровичу пощёчину. Сын разревелся ещё сильней, к нему подбежала гардеробщица Рива и увела к себе в гардеробную. Крупская отправилась в уборную к Николаю Второму – парторгу театра, Керенский поплёлся за ней, делая вид, что ничего не произошло. Молодая артистка Нинель Чижко, демонстрируя, что её это совершенно не касается, жеманно спросила: «Ну, сколько ещё ждать? Когда же, наконец, к столу?».

Свердлов зевнул и перекрестил рот.

8.

Аплодисменты не прекращались. Первый секретарь обкома товарищ Мацюк вместе с директором театра Артёмом Игнатьевичем Жидоедовым покинули директорскую ложу и пошли по направлению к директорскому кабинету. К ним присоединились второй секретарь обкома партии по культуре и искусству тов. Отрижный, второй секретарь по идеологии тов. Ляжопа, инструктор по строительству тов. Коклюш, инструктор по физкультуре и спорту тов. Хаджиев и другие руководящие товарищи. Процессия зашла в кабинет. Вскоре директор вылетел из кабинета с глазами, полными счастья, и шепнул что-то дежурившему под дверью главрежу. Через несколько секунд на сцену выбежал гл. реж. театра, засл. деятель искусств БССР Марк Авралов. Он пожал Ленину руку и хотел, было, расцеловать, но Ленин уклонился от поцелуя, боясь выдать амбре...

Авралов торопливо прошептал Ленину: «Иди! Он ждёт у директора! Ты понравился! Проси, что хочешь! Сначала ты, потом я!..». Нет, не зря, не зря он дал Роль захолустному актёришке, без году неделя в труппе! Ленин ещё раз поклонился публике и направился, было, за кулисы, но тут зал взорвался таким шквалом аплодисментов, что ему стало даже как-то не по себе. Поп Гапон, известный интриган, со сладкой улыбкой преградил путь к отступлению. Призывая народ к тишине, Ленин поднял дрожащую руку. Переполненный зал, мгновенно подчинившийся воле вождя, тут же притих. Нужно было что-то сказать. Народ ждал, а он не знал, что нужно говорить в таких случаях. Возникла неловкая пауза, по залу прокатился шумок. Народ ждал указаний, жаждал твёрдой руки, а он продолжал смущённо молчать. Ропот нарастал. Ленин спохватился и неуверенно произнёс: «Товарищи! Сегодняшний радостный день – заслуга не только моя. Это результат работы всего нашего коллектива. Спасибо родной коммунистической партии и лично первому секретарю товарищу Мацюку! Да здравствует сын товарища Ленина товарищ Мацюк, верный сын коммунистической партии! Спасибо за нашу счастливую жизнь!». Потом подумал и добавил: «Извините, если что не так...». Занавес дёрнулся и замер. В гробовой тишине актёр Юлий Жбакин (в роли В.И. Ленина) ещё раз поклонился публике. В зале раздался сухой хлопок. Что-то больно сверкнуло в третьем ряду партера из крохотной сумочки какой-то дамы... И он сразу начал как-то неестественно оседать, удивлённо вглядываясь в её сумочку с воронёным наганом, в чёрные завитки волос, в её подёрнутый лёгким пороховым дымком прощальный взгляд из-под шляпки с тёмной вуалью…

СЛУЧАЙ В ДОРОГЕ

Был раз случай однажды. Ехал инвалид на деревянной ноге к внуку. В Жданов. Или в Мариуполь. Точно не помню. Не успел бутылку почать, заскакивает к нему тут на нижнее место ещё один инвалид с ещё одной отрезанной ногой. И тоже с бутылкой. И как нарочно – тоже на древесной конечности. Только не на треснутой, как у первого, который внучатый, а почти что на новой, полированной. Даже не знаю, где это он так себе конечность отполировал. Одно скажу: простой наждачкой так не надраишь. Наверно, точильным камнем драконил или войлоком. Одним словом, сверкает его точёная ножка, что даже у кого по паре натуральных ног, и тот с завистью поглядывает! А скорей всего, точили ему на производстве. У этого инвалида, несомненно, рука была на деревообделочном. Не в том смысле, что он руку там оставил и прочее, а в том смысле, что если чего хотишь, так непременно должен руку иметь – даже если инвалид. А если нет у тебя руки, так будь ты... хоть убей! – а не помню – куда поезд шёл – в Жданов или в Мариуполь! Потому как трудно мне сейчас сказать – как Мариуполь в тойное время звался. Может, звался он тогда как раз наоборот, но ехал я именно туда. Или в Харьков. Помню, залез в вагон общего пользования на верхнюю полку и до самого Харькова, чтоб не заняли, с её, что называется, не слазил. Даже по насущной потребности. Потому как порожних полок боле не было. Ни одной. Через это даже одна молодуха дамского полу в кабинете у проводника всю дорогу ночевала. А полка порожняя оказалась на предмет выбитого у ней окна, чтоб не простужаться. Короче, лёг я на ей так, чтоб дырка – рядом с головой. Чтоб через дырку в голову свежий воздух поступал. Хорошо, что на улице холод собачий, хорошо, что зима была. А то, если б лето, так окна пораскрывали бы, и сифонило б во всю Ивановскую. А так – ничего. Не сифонит. Почти что. И только одно разбитое. А все остальные позакрываны – я надеюсь. Через это и не сифонит. Покудова не тронулись. А моё окошко тоже неоткрытое, кто не понял. Открыть я б в жисть никому б не дал! Просто оно каменюкой а то и ломом высаженное. А может, ещё чем тяжёлым. Видать, снаружи кто шандарахнул. Потому как снутри так не хукнешь. Снутри отбегать некуда, верней несподручно – покудова отбегишь, так в глаз нараз осколок схлопочешь. И вот лежу я, значит, у разбитого снаружи окна, хотя оно и не полностью разбитое, а только в самом верху высаженное – как раз насупротив моей морды, которая на верхней полке щекой лежит. Ну, да не обо мне речь. А об том, что поезд ещё и тронуться не успел, а у «На Треснутой Ноге» уже два подстаканника! Потом он буханку серого, кажись, за 16 копеек с мешка достал, пару луковиц, пачку масла вологодского. Ставридку горячего копчения на газетке разложил. И ещё картошек варёных. Или нет. Картошек он не вытаскивал. Картошка – это у меня с другого поезда. Те тоже не предложили. У них под картошку ещё бутылка стрелецкой и два огнетушителя портвейна с колбасой было. На троих. Но это не суть важно. Да! И пива «Славянского» ещё цельная сетка! Харьковского пивзавода. А я снова на верхней – как дрозд на суку! Может, если б на нижней – аккурат против их, – так никуда б не делися б! Может, у их совесть заговорила б! А может, и нет. Потому как: что значит флакон водяры и два пузыря портвейна для трёх персон – я вас спрашиваю?! Но про то как-нибудь в следущий раз. А сейчас про мариупольский, значит. Точно помню: не было у их картошки. Это под копчёную рыбку-то. Об чём это я?! А, так вот!

«На Треснутой Ноге» разливает водяру в два подстаканника. По половинке. Себе и ему. А меня – как и не видит. Даже больше, чем по полподстаканнику. А может и меньше, я ж наверху, оно мне уровень как следует не видать, да плюс в глаза водярой шибает! Вот и сейчас рассказую – уже нос чешется! А у меня, между прочим, сало с собой было – подчерёвица. Кусок кила на полтора. И ещё, кажется, яйца и другая трахомудия. Что б я, для их не отрезал бы?! Ну, да не моё это дело. Не предложили – и не надо! Я ещё, может, отказался бы. А то я завсегда отказуюсь. Раз мне один артист в поезде «бутылочку беленькой» распить предлагал. Достаёт с рюкзака, а она и впрямь беленькая, потому как у ей на дне лохмотья какие-то белые бултыхаются и с горла у ей киноплёнкой разит. С химии гнатая. А может и нет. Точно не помню, потому как даже не попробовал. Даже нос носовичком заткнул, глаза закрыл и цельную стаканяру как жахнул! И даже вкуса не раздегустировал. Только запах со рта, как с кинофабрики, начался. Киноартист тоже выпил... Только не об том сейчас разговор. Чокнулись они, значит, «На Полированной Ноге» сказал: «Поехали!», и я тоже потихоньку с ними поехал, потому как весь вагон тронулся.

И они под отход как раз по первой и оприходовали. Да, совсем забыть сказал! Что мне ещё понравилось, так это ножик перочинный, которым «На Треснутой Ноге» хлеб нарезал. Маленький такой, а удобный! И щипчики в ём – пальцы отрезать, и штопор, и спичка железная – в зубе колупаться, и открывачки разные, и ещё всякие финтиклюшки. Очень удобный такой ножичек. Складной. Он у меня до сих пор. Потому как они потома покурить вышли. Но об этом опосля. Да! Оприходовали они, значит, по первой – за знакомство, «На Полированной Ноге» рукавом пинжачным занюхал и говорит: «После первой не закусюю». Вроде бы стесняется, что закуска не евоная. А сам себе мас&